IT WAS not when temptation came, Swiftly and blastingly as flame, And seared me white with burning scars; When I stood up for age-long wars And held the very Fiend at grips; When all my mutinous body rose To range itself beside my foes, And, like a greyhound in the slips, The beast that dwells within me roared, Lunging and straining at his cord. . . . For all the blusterings of Hell, It was not then I slipped and fell; For all the storm, for all the hate, I kept my soul inviolate.
But when the fight was fought and won, And there was Peace as still as Death On everything beneath the sun. Just as I started to draw breath, And yawn, and stretch, and pat myself, --The grass began to whisper things-- And every tree became an elf, That grinned and chuckled counselings: Birds, beasts, one thing alone they said, Beating and dinning at my head. I could not fly. I could not shun it. Slimily twisting, slow and blind, It crept and crept into my mind. Whispered and shouted, sneered and laughed, Screamed out until my brain was daft, One snaky word, "What if you'd done it?" And I began to think . . .
Ah, well, What matter how I slipped and fell? Or you, you gutter-searcher, say! Tell where you found me yesterday! IT WAS not when temptation came, Swiftly and blastingly as flame, And seared me white with burning scars; When I stood up for age-long wars And held the very Fiend at grips; When all my mutinous body rose To range itself beside my foes, And, like a greyhound in the slips, The beast that dwells within me roared, Lunging and straining at his cord. . . . For all the blusterings of Hell, It was not then I slipped and fell; For all the storm, for all the hate, I kept my soul inviolate.
But when the fight was fought and won, And there was Peace as still as Death On everything beneath the sun. Just as I started to draw breath, And yawn, and stretch, and pat myself, --The grass began to whisper things-- And every tree became an elf, That grinned and chuckled counselings: Birds, beasts, one thing alone they said, Beating and dinning at my head. I could not fly. I could not shun it. Slimily twisting, slow and blind, It crept and crept into my mind. Whispered and shouted, sneered and laughed, Screamed out until my brain was daft, One snaky word, "What if you'd done it?" And I began to think . . .
Ah, well, What matter how I slipped and fell? Or you, you gutter-searcher, say! Tell where you found me yesterday!
... Открывающим (забвение) движением мы поворачиваемся к тому, что избегает (смерти), как если бы единственное достоверное приближение этого недостоверного события принадлежало забвению. Забвение, смерть: отклонение без условий. Настоящее время забвения определяет беспредельное пространство, где в-место присутствия возвращается смерть.
Удерживаться в той точке, где слово, средоточа забвение в своем рассеивании, позволяет ему прийти к себе.
Большое заточение
Желание в отношении забвения, предварительно вписанного за памятью, не способного припоминать и всегда предшествующего и стирающего опыт следа, есть такое движение, исключаемое и этим обозначаемое как самому себе внешнее, которое требует таким образом опыта никогда не проартикулированного: непроартикулированного. Однако именно эта непроартикулированность внешнего (запредельного) предлагается, по-видимому, в той самой закрытой структуре, которая создает из интернирования структуру и из структуры интернирование, когда сказанное (определенной культуры) отстраняет, отклоняет, запрещает превосходящее его (предел). Закрытие внешнего (запредельного), установление его в ожидаемую или исключительную интериоричность (во внутреннее) — такова требовательность, ведущая общество, или мимолетный разум, к существованию безумия, к осуществлению его возможным.
Требовательность, ныне ставшая нам почти ясной благодаря книге Мишеля Фуко, в самой себе книге необычайной, богатой, настойчивой и почти безрассудной своими неизбежными повторениями (речь шла о докторской диссертации, и мы присутствовали в тот знаменательный час Университета и безрассудства*). Прежде всего напоминаю, какая в этой книге выражена маргинальная идея: не так история безумия, как набросок того, что было бы “историей пределов — тех свершенных и вмиг неизбежно позабытых неясных жестов, коими культура отбрасывает то, что для нее будет Внешним”...
